«Чернобыль, речушка, девчонки загорают, радиоактивный ветер дует»




В половину второго ночи на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС внезапно произошел взрыв. К такому повороту не были готовы ни работники станции, ни ученые, ни даже главы государства. Что делать, как минимизировать неожиданный гнев «мирного атома», не знал никто. Первые ликвидаторы аварии шли на смерть, толком не понимая этого.

"Чернобыль, речушка, девчонки загорают, радиоактивный ветер дует"

За день до отпуска

В тот день 31-летний старший лейтенант Александр Петров заступал на дежурство в хорошем настроении. Уже завтра с женой и двумя детьми из Торжка, где располагалась его военная часть, они должны были уехать в отпуск. Уже собравшись выходить на службу, Александр получил сообщение о тревоге. Распоряжение было таким: «Форма одежды парадная. Всем явиться к 12 дня на аэродром».

— Мы подумали, что это просто учения, — рассказывает Александр Петров. — В аэропорту нам ничего не объяснили, конечно, ни у кого и в мыслях не было, что вернемся мы домой нескоро. В 14 часов мы уже вылетели в Чернигов. Там заправились и сразу же поехали в Чернобыль. В округе тишина. Вертолеты стоят, а рядом в огороде бабушка картошку сажает. Погода хорошая, воскресенье.

В нескольких километрах от ЧАЭС, где приземлились 4 борта Ми-6, и вправду об аварии никто пока не слышал. О том, что произошло, вертолетчики узнали сами. Командир экипажа получил распоряжение слетать к станции; лишь на месте военные поняли, зачем их откомандировали. Не заметить дыру в четвертом энергоблоке было невозможно.

— Когда мы увидели станцию, скажу честно, страшно не было, — продолжает рассказ Александр. — Первоначально на одном из энергоблоков была просто провальная крыша и сзади не было стенки. Никаких пожаров, ничего такого. Когда мы проходили сверху, было два очага: один метров 5 в диаметре, второй метра полтора. И когда мы над ним прошли на расстоянии 200 метров, наш дозиметр зашкалил. Сколько там на самом деле было радиации, никто не знает.

Безопасная норма излучения — 0,25 рентгена. Как фонила станция, и подумать страшно! Ведь даже на расстоянии в 30 км, в самом Чернобыле, дозиметры показывали от 50 до 100 рентген. Но у населения дозиметров не было, как и не было информации в первые дни. Дачный сезон начинался, дети ходили в школу, а военные вертолеты нередко пролетали над этой областью, поэтому 26-го числа город заснул спокойно. В первый день никто не знал даже, что делать. Не было понятно, отчего развалился реактор. Мы увидели, что тлеет уголь — скорее всего это стержни, которые охлаждали уран. Вечером 26-го мы наблюдали даже такую картину: вот станция, рядом Припять и речушка, а на ней девчонки загорают, а на них ветер радиоактивный дует. Лишь утром 27 апреля началась эвакуация из Припяти. Сначала школьники, потом остальные.

Страшное лицо ученого

На следующий день начальство приняло решение, что откладывать решительные действия больше нельзя. Определили, что нужно чем-то закидать очаги. Да и подойти к реактору было уже нельзя. Радиация была такая, что даже управляемые роботы, которые были на станции, все отказали.

— Тогда мы придумали следующее, — продолжает Александр, — взять с заводов специальные контейнеры с открывающимся дном. Привезли песка, цемента, забили эти баки… Но идея быстро себя исчерпала: мы совершили всего полета 3–4, когда у нас порвались все лебедки. Даже когда начали скидывать песок, то появились умники, которые были против — вроде как пыль радиоактивную поднимаем. Но другого варианта не было.

Кто-то из инженеров придумал еще одно ноу-хау. Вертолетчикам привезли парашюты. За ночь умельцы сделали специальные приспособления: парашют прикреплялся к болванке, которую легко можно было отделить изнутри вертолета. Выглядела эта операция как бомбометание. Вешали по 5–6 парашютов, так как один не выдерживает больше 4 мешков засыпки, и скидывали вниз.

— На радиацию тогда никто даже не смотрел, — рассказывает Александр. — Так как нужно было решать другие задачи. Скинув несколько парашютов, мы поняли, что система работает. Тогда генерал организовал себе штаб на крыше гостиницы, с которой хорошо просматривалась станция, и с высокой точки командовал: «Скидывай». А мы на вертолетах, как на конвейере, просто подлетали и без остановки кидали груз вниз. Вертолетов к тому времени было около 50, скорость у всех 120 км/ч. Так мы смогли хоть немного перестать облучаться, потому что сначала зависали над реактором по минуте.

Еще читать  Спикер Госдумы предложил обсудить отмену новогодних каникул

Лишь в обед 30 апреля в Чернобыль прилетела первая комиссия по чрезвычайным ситуациям. На борт пришли человек 15 специалистов, установили тепловизор и кинокамеры. Два часа экипаж возил ученых, которые снимали обстановку.

— Знаете, реакцию главного, который с нами был, когда облет первый раз над реактором сделали, я никогда не забуду, — вспоминает Александр Петров. — Это не просто испуг, а безнадежность какая-то. Он бегал по кабине и кричал: «Это уран с графитом, это уран с графитом!» И глаза у него были даже не шальные, они были страшные.

Как спастись от невидимого врага

К концу 30-го числа радиация упала до 300 рентген — вертолетчики выполнили главную задачу. Вечером этого же дня экипаж признали непригодным для дальнейшей ликвидации — каждый фонил на 24 рентгена.

— Спасались от излучения всеми доступными способами, — говорит Александр. — Каждый день после полета мы шли в баню, и с нас снимали все, выдавали новую одежду. Но никаких костюмов от радиации не было. Просто обыкновенная форма. Понимаете, костюмы и респираторы — это все от химического оружия. А от радиации это работает ровно наоборот — делает хуже. Вот представьте себе: вы дышите, на маске оседает пыль — и она начинает поражать ваше лицо и мозг.

Как говорит Александр, утверждения, что от радиации спасает молоко или водка, — это лишь миф. Да и официально им ничего из вышеперечисленного не давали.

— Было забавно, кто-то из начальства услышал, что нужно нас кормить морской капустой, — смеется Александр. — И вот нас ею пичкали: на обед, завтрак, ужин. Уж не знаю, насколько она помогала. Только я вам честно скажу, в Чернигове в то время на прилавках кроме этой морской капусты все равно ничего-то больше и не было.

Радиационный фон в первые дни был настолько высок, что от него не спаслась и техника. Знаменитый вертолет, на котором Петров и его команда боролись с буйством «мирного атома», так и не смог пережить этой схватки.

— Вертолет, на котором я находился, сейчас на свалке, — с сожалением говорит Александр. — Радиацию он получил такую, что как ни чини, как ни вставляй новые детали — все равно фонит. Три года я его дезактивировал, но работать на нем все равно невозможно.

Жизнь после катастрофы

9 мая 1986 года старший лейтенант Петров был отправлен в госпиталь, где, как и другие ликвидаторы, проходил обследование. Но, по заверению офицера, никаких лечебных процедур не было, военных лишь несколько недель вели под наблюдением, а после отпустили по домам.

— Семья ничего не знала, — вспоминает Петров. — Как ни странно, отреагировала только мама. Она увидела репортаж про взрыв станции — и сердце у нее екнуло. Всего через сутки она уже стояла на пороге моей палаты, хотя я даже не писал ей о том, что я там был.

Честно скажу: нас было там сто человек из Торжка, и только один умер от рака легких. Остальные — от пьянки. А болезней от радиации не было ни у кого.

Сейчас Александр работает в Департаменте ГО, ЧС и ПБ города Москвы. Его сын пошел по его стопам, тоже стал военным.

Источник


Комментарии:

Добавить Комментарий

Яндекс.Метрика